Неточные совпадения
Так как на рынке продавать невыгодно, то и искали торговку, а Лизавета этим занималась: брала комиссии, ходила по делам и имела
большую практику, потому что была очень честна и всегда говорила крайнюю
цену: какую
цену скажет, так тому и быть.
Впрочем, старик бывал очень доволен, если хороший урожай или возвышенная
цена даст дохода
больше прошлогоднего: он называл это благословением Божиим. Он только не любил выдумок и натяжек к приобретению денег.
Левин замолчал. Опять противопоставлялась эта сила. Он знал, что, сколько они ни пытались, они не могли нанять
больше сорока, тридцати семи, тридцати восьми рабочих за настоящую
цену; сорок нанимались, а
больше нет. Но всё-таки он не мог не бороться.
— Да, кончил.
Цена прекрасная, тридцать восемь тысяч. Восемь вперед, а остальные на шесть лет. Я долго с этим возился. Никто
больше не давал.
— Вот и мы здесь тоже думаем — врут! Любят это у нас — преувеличить правду. К примеру — гвоздари: жалуются на скудость жизни, а между тем — зарабатывают
больше плотников. А плотники — на них ссылаются, дескать — кузнецы лучше нас живут. Союзы тайные заводят… Трудно, знаете, с рабочим народом. Надо бы за всякую работу единство
цены установить…
— С-стервоза, — сказал он, присвистывая. — В
большой моде… Высокой
цены. Сейчас ее содержит один финансист, кандидат в министры торговли…
Заметив
большое требование, купцы, особенно китайцы, набивали
цену на свой товар.
Но если кто пожелает непременно иметь хорошие сигары не в
большом количестве, тот, без всяких фактур и заказов, обращается к кому-нибудь из служащих на фабрике или приходит прямо и просто, как говорил мой провожатый, заказывает, сколько ему нужно, и получает за ту же
цену мимо администрации, мимо магазина, куда деньги за эти сигары, конечно, уже не поступают.
На
большей части товаров выставлены
цены; и если увидишь
цену, доступную карману, то нет средства не войти и не купить чего-нибудь.
— «Отчего же так?» — «Потребления
больше: до двенадцати тысяч одного английского войска; хлеб и вино идут отлично;
цены славные: все в два с половиной раза делается дороже».
Так, за запольные земли, отдаваемые внаймы крестьянам, бралось за десятину в четыре раза
больше того, что
цена ее могла приносить по расчету из пяти процентов.
Действительно, для меня, горожанина, пустая бутылка никакой
цены не имела. Но для дикаря, живущего в лесу, она составляла
большую ценность.
— Жюли, это сказал не Карасен, — и лучше зови его: Карамзин, — Карамзин был историк, да и то не русский, а татарский, — вот тебе новое доказательство разнообразия наших типов. О ножках сказал Пушкин, — его стихи были хороши для своего времени, но теперь потеряли
большую часть своей
цены. Кстати, эскимосы живут в Америке, а наши дикари, которые пьют оленью кровь, называются самоеды.
Когда коллежский секретарь Иванов уверяет коллежского советника Ивана Иваныча, что предан ему душою и телом, Иван Иваныч знает по себе, что преданности душою и телом нельзя ждать ни от кого, а тем
больше знает, что в частности Иванов пять раз продал отца родного за весьма сходную
цену и тем даже превзошел его самого, Ивана Иваныча, который успел предать своего отца только три раза, а все-таки Иван Иваныч верит, что Иванов предан ему, то есть и не верит ему, а благоволит к нему за это, и хоть не верит, а дает ему дурачить себя, — значит, все-таки верит, хоть и не верит.
Несмотря на свою непорочность, они
больше всего на свете любят порочную мать и разбойника отца, и если ссыльного, отвыкшего в тюрьме от ласки, трогает ласковость собаки, то какую
цену должна иметь для него любовь ребенка!
— Ловко катается, — заметил Анфим. — В Суслоне оказывали, что он ездит на своих, а с земства получает прогоны. Чиновник тоже. Теперь с попом Макаром дружит… Тот тоже хорош: хлеба
большие тысячи лежат, а он
цену выжидает. Злобятся мужички-то на попа-то… И куда, подумаешь, копит, — один, как перст.
Тюлень, писал он, в
цене с каждым днем падает, ежели кому и за рубль с гривной придется продать, так должен это за
большое счастье сочесть.
— Вот письмо, извольте прочесть, — сказал Лука Данилыч. Меркулов стал читать. Побледнел, как прочел слова Марка Данилыча: «А так как предвидится на будущей неделе, что
цена еще понизится, то ничего
больше делать не остается, как всего тюленя хоть в воду бросать, потому что не будет стоить и хранить его…»
— Мы знаем свою
цену, — надменно взглянув на Лебякина, прошипел Орошин. — Хочешь дешево у них купить, припасай
больше наличных. Мы возьмем свое, у нас все по старине будет — кредит, как бывало, а
цены, какие меж собой постановим… Так али нет, Марко Данилыч?
Живучи в Москве и бывая каждый день у Дорониных, Никита Федорыч ни разу не сказал им про Веденеева, к слову как-то не приходилось. Теперь это на
большую досаду его наводило, досадовал он на себя и за то, что, когда писал Зиновью Алексеичу, не пришло ему в голову спросить его, не у Макарья ли Веденеев, и, ежели там, так всего бы вернее через него
цены узнать.
За две редких иконы, десятка за полтора редких книг и рукописей Чубалов просил
цену умеренную — полторы тысячи, но Марко Данилыч только засмеялся на то и вымолвил решительное свое слово, что
больше семисот пятидесяти целковых он ему не даст.
— Да ведь у нас с вами об этом лесе не один раз было толковано, Василий Петрович, — отвечала Марья Ивановна. — За бесценок не отдам, а настоящей
цены вы не даете. Стало быть, нечего
больше и говорить.
— Верно, — подтвердил Василий Фадеев. — По нонешним
ценам у Макарья, пожалуй, и
больше четырех-то целковых пришлось бы. Плотники ноне по рублю да рублю двадцати на серебро брали, крючники по полтине да по шести гривен, солоносы по семи… Вот каки нонешним годом Господь
цены устроил… Да!
В пятницу на прошедшей неделе оба они прибыли в Астрахань и тотчас зачали скупать икру и рыбу
большими партиями и таким манером на весь рыбный товар много
цены подняли, а платят все наличными без рассрочек и задатки наличными же дают, а задатки дают
большие.
— Именно они святые угодники, — сказала Марья Ивановна. — Великой
ценой искуплены они Богу и агнцу. Все мы святые праведные, нет между нами ни
большого, ни малого, все едино в Христе. Ни муж, ни жена, ни раб, ни господин, ни богатый, ни убогий, ни знатный, ни нищий — не разнятся в сионской горнице. Все равны, все равно святы и праведны.
Больше бабы сидели в старых платочных рядах; мужья, сыновья их и братья с утра до ночи снуют, бывало, по ярманке, отыскивая неисправных должников либо приглядываясь к свежим товарам и условливаясь с оптовыми торговцами насчет будущих
цен и сроков платежа.
Знал он, что и хлопку мало в привозе и что на мыльные заводы тюлений жир
больше не требуется, а отчего
ценам упасть до того, что своих денег на нем не выручишь, понять не может.
— Сам же ты говоришь, что
цена на полонянников ниже тысячи рублей на серебро. Так за что же я этой бритой плеши, Субханкулову, тысячу, а пожалуй, и
больше отвалю?
— По-моему, не надо бы торопиться — выждать бы хорошей
цены, — заметил Сергей Андреич. — Теперь на муку
цены шибко пошли пóд гору, ставят чуть не в убыток… В Казани, слышь, чересчур много намололи… Там, брат, паровые мельницы заводить теперь стали… Вот бы Патапу-то Максимычу в Красной Рамени паровую поставить. Не в пример бы спорей дело-то у него пошло. Полтиной бы на рубль
больше в карман приходилось.
А как большие-то урожаи да каждый-то год, да как цена-то на хлебушек упадет!..
Там идет речь о Телячьем Броде и Харчевинском перекате [
Большие мели на Волге.], там о
ценах на харчи в верховых городах, там о починке поломанной встречным пароходом коноводки, а там еще подальше расспрашивают какого-то армянина, много ль в Астрахани чихирю заготовлено для отправки к Макарью.
— Ценой-то дорогонек, зато уж и хорош же, — сказал Алексей. — Каменный, двухэтажный, на хорошей улице, по лицу тринадцать окошек, на дворе флигеля
большие, каменные… Можно будет их внаймы отдавать. Службы тоже все каменные, места пропасть, сад…
Заведение, его
цены и весь склад жизни были мне по вкусу… и по состоянию моих финансов. Все было довольно просто, начиная с еды и сервиса; а общество за дабльдотом собиралось
большое, где преобладали швейцарцы и немцы, но были и иностранцы из северной Италии, даже светские и элегантные дамы. С одним англичанином мы сошлись и пешком ходили с ним через горный лес в ближайший городок Цуг и обратно.
Первый счастливо улыбался и, по-видимому, никак не мог забыть о том, что взял хорошую пользу на шерсти; веселила его не столько сама польза, сколько мысль, что, приехав домой, он соберет всю свою
большую семью, лукаво подмигнет и расхохочется; сначала он всех обманет и скажет, что продал шерсть дешевле своей
цены, потом же подаст зятю Михаиле толстый бумажник и скажет: «На, получай!
Первое время такие неожиданные отзывы прямо ошеломляли меня: да чему же, наконец, верить! И я все
больше убеждался, что верить я не должен ничему и ничего не должен принимать как ученик; все заподозрить, все отвергнуть, — и затем принять обратно лишь то, в действительности чего убедился собственным опытом. Но в таком случае, для чего же весь многовековой опыт врачебной науки, какая ему
цена?
Что делать! Всякое чувство имеет
цену, лишь пока свободно. Попытки вернуть его во что бы то ни стало и в людских отношениях кончаются по
большей части царапинами…
Впрочем, нет, не Суворов, и как жаль, что забыл, кто именно, только, знаете, хоть и светлость, а чистый этакий русский человек, русский этакий тип, патриот, развитое русское сердце; ну, догадался: «Что ж, ты, что ли, говорит, свезешь камень: чего ухмыляешься?» — «На агличан
больше, ваша светлость, слишком уж несоразмерную
цену берут-с, потому что русский кошель толст, а им дома есть нечего.
Евфросинья Потаповна. Какие тут расчеты, коли человек с ума сошел. Возьмем стерлядь: разве вкус-то в ней не один, что
большая, что маленькая? А в цене-то разница, ох, велика! Полтинничек десяток и за глаза бы, а он по полтиннику штуку платил.
— Видеть и слышать, как лгут, — проговорил Иван Иваныч, поворачиваясь на другой бок, — и тебя же называют дураком за то, что ты терпишь эту ложь; сносить обиды, унижения, не сметь открыто заявить, что ты на стороне честных, свободных людей, и самому лгать, улыбаться, и все это из-за куска хлеба, из-за теплого угла, из-за какого-нибудь чинишка, которому грош
цена, — нет,
больше жить так невозможно!
Однако, как он сразу в своем деле уверился, так тут ему что хочешь говори: он всё мимо ушей пропущает!"Айда домой, Федор! — говорит, — лес первый сорт! нечего и смотреть
больше! теперь только маклери, как бы подешевле нам этот лес купить!"И купит, и
цену хорошую даст, потому что он настоящий лес видел!
Хорошо, я не могу
больше видеть бывших кур. Вон отсюда, какою угодно
ценой.
На первый взгляд, все это приметы настолько роковые (должно быть, шкуры-то еще
больше на убыль пошли!), что западный человек сразу решил: теперь самое время объявить
цену рублю — двугривенный.
Огромный старинный барский дом с несчетным количеством комнат. Полы некрашеные, везде грязновато; в коридоре пахнет мышами. На подоконниках огромных окон бутылки с уксусом и наливками. В высокой и
большой гостиной — чудесная мебель стиля ампир, из красного дерева, такие же трюмо, старинные бронзовые канделябры. Но никто этому не знает
цены, и мы смотрим на все это, как на старую рухлядь.
Словом сказать, совершенно доволен, что его со всех сторон обступили мелочи, — ни дыхнуть, ни подумать ни о чем не дают.
Ценою этого он сыт и здоров, — а
больше ему ничего и не требуется.
Со всех сторон раздававшиеся слова: «Рубль, рубль, рубль» — не давали времени аукционисту повторять надбавляемую
цену, которая уже возросла вчетверо
больше объявленной.
Впоследствии времени, когда кроншнепы сядут на яйца или выведут молодых, добывать их гораздо
больше, а в местах не стреляных, как я уже говорил, нетрудно убивать их во множестве, но в это время, еще более исхудалые, сухие и черствые на вкус, они потеряют свою
цену, особенно степняки третьего, малого рода.
Чем ближе подходило время отъезда, тем тошней становилось Калиновичу, и так как
цену людям, истинно нас любящим, мы по
большей части узнаем в то время, когда их теряем, то, не говоря уже о голосе совести, который не умолкал ни перед какими доводами рассудка, привязанность к Настеньке как бы росла в нем с каждым часом более и более: никогда еще не казалась она ему так мила, и одна мысль покинуть ее, и покинуть, может быть, навсегда, заставляла его сердце обливаться кровью.
Князь был
большой гастроном и пил за столом только один рейнвейн высокой
цены.
— Мне надобно, ваше сиятельство, не
больше других. Вон тоже отсюда не то, что по уголовным делам, а по гражданским искам чиновники езжали в Петербург, так у всех почти, как калач купить, была одна
цена: полторы тысячи в год на содержание да потом треть или половину с самого иска, а мне в вашем деле, при благополучном его окончании, если назначите сверх жалованья десять тысяч серебром, так я и доволен буду.
Господа, которые тут стояли, и пошли на нее вперебой торговаться: один дает сто рублей, а другой полтораста и так далее, всё
большую друг против друга
цену нагоняют.